14. […] Правда, на земле еще встречается местами что-то вроде продолжения любви, при котором то корыстное стремление двух лиц друг к другу уступает место новому желанию и алчности, общей высшей жажде стоящих над ними идеалов: но кто знает эту любовь? Кто ее пережил? Ее настоящее имя - дружба.
18. Античная гордость. Нам недостает античной окраски благородства, потому что в нашей душе отсутствует понятие об античном рабе. Грек благородного происхождения находил между высотой своего положения и самым низким положением такое чудовищное количество промежуточных ступеней и такое расстояние, что он едва ли мог отчетливо видеть раба: даже Платон не вполне уже видел его. Иное дело мы, привыкшие к учению о равенстве людей, хотя и не к самому равенству. Существо, не способное распоряжаться собою и лишенное всяческого досуга, нисколько не выглядит в наших глазах чем-то презренным; в каждом из нас, быть может, есть слишком много такого рабства, сообразно условиям нашего общественного порядка и деятельности, которые существенным образом отличаются от порядка и деятельности древних. - Греческий философ проходил через жизнь с тайным чувством, что рабов гораздо больше .чем предполагают, - именно, что каждый человек есть раб, если он не философ; гордость распирала его, когда ему приходило в голову, что и могущественные властители земли принадлежат к числу его рабов. И эта гордость чужда нам и невозможна для нас: даже как сравнение слово «раб» лишено для нас своей полной силы.
19. Зло. Исследуйте жизнь лучших и плодотворнейших людей и народов и спросите себя, может ли дерево, которому суждено гордо прорастать ввысь, избежать дурной погоды и бурь, и не принадлежат ли неблагоприятные стечения обстоятельств и сопротивление извне, всякого рода ненависть, ревность, своекорыстие, недоверие, суровость, алчность и насилие к благоприятствующим обстоятельствам, без которых едва ли возможен большой рост даже в добродетели? Яд, от которого гибнет слабая натура, есть для сильного усиление - и он даже не называет его ядом.
21. Учителям самоотверженности. Добродетели человека оцениваются положительно не с точки зрения действий, которые мы предполагаем в них для нас и для общества, […] Иначе мы должны были бы увидеть, что добродетели (скажем, прилежание, послушание, целомудрие, благочестие, справедливость) большей частью вредны для их обладателей, как влечения, которые слишком пылко и ненасытно господствуют в них и не позволяют разуму уравновешивать себя другими влечениями. Если у тебя есть добродетель, действительная, ценная добродетель (а не одно лишь влеченьице к добродетели!), значит, ты - ее жертва! Но сосед именно поэтому хвалит твою добродетель! Хвалят прилежного, хотя он этим прилежанием вредит своему зрению или самобытности и свежести своего ума; чтут и жалеют юношу, который «надорвался на работе», потому что судят следующим образом: «Для великого общественного целого потеря отдельных личностей, пусть даже лучших, есть небольшая жертва. Плохо, конечно, что эта жертва необходима. Но гораздо хуже, когда отдельная личность мыслит иначе и придает своему сохранению и развитию большую важность, чем своей работе на службе у общества!» […] Собственно говоря, когда восхваляются добродетели, то этим восхваляется их свойство быть орудиями […] короче: то неразумие в добродетели, силою которого отдельное существо послушно превращается в функцию целого. Похвала добродетели есть похвала чему-то личносто-вредному - похвала влечениям, отнимающим у человека его благороднейшее себялюбие и силу высшего надзора за самим собою. […]
25. Не предназначено для познания. Существует некоторое отнюдь не редкое дурацкое смирение, погрязший в котором раз и навсегда оказывается непригодным к тому, чтобы быть учеником познания. Именно: в тот момент, когда человек этого типа воспринимает нечто необычное, он словно бы вертится на ноге и говорит себе: «Ты ошибся! Где был твой ум! Это не может быть истиной!» - и вот же, вместо того, чобы еще раз острее вглядеться и вслушаться, он бежит, словно запуганный, прочь от от необычной вещи и тщится как можно скорее выбросить ее из головы. Его внутренний канон гласит: «Я не хочу видеть ничего такого, что противоречит обычному мнению о вещах! Разве я создан для того, чтобы открывать новые истины? И старых уже предостаточно».
53. Где начинается добро. Там, где слабое зрение не способно уже разглядеть злое влечение, как таковое, из-за его рафинированности, человек полагает царство добра, и ощущение того, что что отныне он пребывает в царстве добра, приводит все его влечения, до этого спугиваемые и ограничиваемые злым влечением, в возбуждение, которое переживается как чувство уверенности, удовольствия, благосклонности. Итак: чем тупее глаз, тем шире простирается добро! Отсюда вечная веселость народа и детей! Отсюда угрюмость и родственная нечистой совести тоска великих мыслителей!
73. Священная жестокость. К одному святому подошел человек с новорожденным младенцем на руках. «Что делать мне с этим ребенком? - спросил он.- Он жалок, уродлив, и недостаточно живой, чтобы умереть.» «Убей его, - вскричал святой ужасным голосом, - убей его и держи затем его три дня и три ночи на руках, чтобы сохранить себе об этом память: тогда ты уже не родишь ребенка, покуда не придет и твое время рожать.» - Услышав это, человек ушел разочарованный, и многие осуждали святого за жестокий совет убить младенца. «А разве не более жестоко оставить его в живых?» - сказал святой.
108. Новые схватки. После того, как Будда умер, в течение столетий показывали еще его тень в одной пещере - чудовищную страшную тень. Бог мертв: но такова природа людей, что еще тысячелетиями, возможно, будут существовать пещеры, в которых показывают его тень. - И мы - мы должны победить еще и его тень!
115. Четыре заблуждения. Человек воспитан своими заблуждениями: во-первых, он всегда видел себя лишь в незаконченном виде, во-вторых, он приписывал себе измышленные свойства, в-третьих, он чувствовал себя относительно животного мира и природы в ложной иерархической последовательности, в-четвертых, он всегда открывал себе новые скрижали блага и на время принимал их как нечто вечное и безусловное, так что на первом месте стояло то одно, то другое человеческое стремление и состояние и облагораживалось вследствие этой оценки. Если скинуть со счетов действие этих четырех заблуждений, то придется скинуть со счетов также гуманность, человечность и «человеческое достоинство».
116. Стадный инстинкт. Там, где мы застаем мораль, там находим мы расценку и иерархию человеческих стремлений и поступков. Эта оценка и иерархия всегда оказываются выражением потребностей общины и стада: то, что идет им на пользу, во-первых, во-вторых и в-третьих, - это служит высшим масштабом по оценке каждой в отдельности. Моралью каждый побуждается быть функцией стада и лишь в качестве таковой приписывает себе ценность. Поскольку условия сохранения одной общины весьма отличались от условия сохранения другой, то существовали весьма различные морали, и с точки зрения предстоящих еще существенных преобразований стад и общин, государств и обществ можно решиться на пророчество, что впереди предстоят еще весьма различные морали. Моральность есть стадный инстинкт в отдельном человеке.
126. Мистические объяснения. Мистические объяснения считаются глубокими; истина в том, что они даже и не поверхностны.
128. Ценность молитвы. Молитва придумана для таких людей, которые никогда не имеют собственных мыслей и которым неведомо либо незаметно возвышенное состояние души; […] редкие люди - в каждой религии религиозный человек есть исключение - умеют помогать себе сами, придется признать, что этого лишены нищие духом, и запретить им трещотку молитвы - значит отнять у них религию […]
129. Условия Бога. «Сам Бог не может существовать без мудрых людей», - сказал Лютер, и с полным правом; но «Бог еще менее может существовать без неумных людей» - этого добрый Лютер не сказал!
130. Опасное решение. Христианское решение находить мир безобразным и скверным сделало мир безобразным и скверным.
135. Происхождение греха. Грех, как он нынче ощущается повсюду, где господствует или некогда господствовало христианство, - грех есть еврейское чувство и еврейское изобретение, и с точки зрения этого заднего плана всей христианской моральности христианство на деле добивалось того, чтобы «оевреить» весь мир. […] «Лишь когда ты покаешься, смилостивится Бог над тобою» - у какого-нибудь грека это вызвало бы хохот и досаду: он сказал бы: «так могут ощущать рабы». Здесь в качестве предпосылки допущен некто Могущественный, Сверхмогущественный и все-таки Мстительный: власть его столь велика, что ему вообще не может быть нанесено никакого ущерба, кроме как в пункте чести. Каждый грех есть оскорбление респекта, некий crimen laesae majestatis divinae (оскорбление божественного величества - лат.) - и ничего больше этого! Самоуничижение, унижение, валяние в пыли - таково первое и последнее условие, с которым связана его милость, - стало быть, восстановление его божественной чести!
140. Слишком по-еврейски. Если Бог хотел хотел стать предметом любви, то ему следовало бы сперва отречься от должности судьи, вершащего правосудие: судья, и даже милосердный судья, не есть предмет любви. […]
141. Совсем по-восточному. Как? Бог, который любит людей, если только они веруют в него, и который мечет молнии и громы против того, кто не верит в эту любовь! Как? Оговоренная любовь, как чувство всемогущественного Бога! Любовь, не взявшая верх даже над чувством чести и раздраженной мстительности! Как по-восточному все это! «Если я люблю тебя, что тебе за дело до этого?» - вполне достаточная критика всего христианства.
142. Каждение. Будда говорит: «Не льсти своему благодетелю!» Пусть повторят это речение в какой-нибудь христианской церкви: оно тотчас же очистит воздух от всего христианского.
150. К критике святых. Неужели, для того, чтобы обладать добродетелью, нужно стяжать ее именно в самом жестоком ее виде, как этого хотели и в этом нуждались христианские святые? Жизнь была им сносной только при мысли о том, что от одного вида их добродетели каждого очевидца охватывает самопрезрение. Но добродетель с таким воздействием я называю жестокой.
195. Смешно. Взгляните! Взгляните! Он убегает от людей, а они следуют за ним, потому что он бежит перед ними, - настолько они стадо!
204. Нищие и вежливость. «Не будет невежливостью стучать камнем в дверь, у которой нет звонка» - так думают нищие и нуждающиеся всякого рода; но никто не соглашается с ними.
217. Причина и следствие. До того, как наступит следствие, верят в другие причины, чем после его наступления.
231. «Основательные». Тугодумы познания полагают, что медлительность свойственна познанию.
232. Сновидения. Снится - или ничего, или что-то интересное. Нужно учиться и бодрствовать так же: или никак, или интересно.
237. Вежливый. «Он так вежлив!» - Да, у него всегда при себе лакомый кусочек для Цербера, и он так труслив, что каждого принимает за Цербера, и тебя, и меня, - вот и вся его «вежливость».
265. Последний скепсис. Что же такое в конце концов человеческие истины? - Это - неопровержимые человеческие заблуждения.
269. Во что ты веришь? В то, что все вещи должны быть наново взвешены.
270. Что говорит твоя совесть? «Ты должен стать тем, кто ты есть»
271. В чем твои величайшие опасности? В сострадании.
272. Что ты любишь в других? Мои надежды.
273. Кого называешь ты плохим? Того, кто вечно хочет стыдить.
274. Что для тебя человечнее всего? Уберечь кого-либо от стыда.
275. Какова печать достигнутой свободы? Не стыдиться больше самого себя.
304. Действуя, мы оставляем. В сущности, мне противны все морали, которые гласят: «Не делай этого! Отрекись! Преодолей себя!» - напротив, я расположен к таким моралям, которые побуждают меня вечно что-то делать и с утра и до вечера и ночью грезить и не думать ни о чем другом, как только о том, чтобы сделать это хорошо, настолько хорошо, как один я в состоянии сделать! […]
326. Врачеватели души и страдание. Всем проповедникам морали, а также и всем теологам свойственна одна общая дурная привычка: они хотят внушить людям, что дела обстоят весьма скверно и что требуется жесткое, крайнее, радикальное лечение. […] Чего только не налгали нам о несчастье людей, подверженных страстям! - да, «ложь» здесь весьма уместное слово: они были прекрасно осведомлены о бьющем через край счастье этого типа людей, но хранили на этот счет гробовое молчание, так как это оказывалось опровержением их теории, согласно которой всякое счастье наступает лишь с уничтожением страсти и с подавлением воли! […]
347. Верующие и их потребность в вере. Насколько некто нуждается в вере, чтобы преуспевать, в какой мере ему необходимоиметь нечто «прочное», что он не хотел бы расшатать, так как держится за него, - это и является показателем его силы (или, говоря чснее, его слабости). Еще и сегодня, как нам кажется, большинство обитателей старой Европы нуждается в христианстве: оттого оно все еще находит веру. Ибо таков уж человек: можно было бы тысячекратно опровергнуть перед ним любой догмат веры, - но если бы он нуждался в нем, он все снова и снова считал бы его «истинным» - согласно тому знаменитому «доказательству силы», о котором говорит Библия. […] Фанатизм и есть та единственная «сила воли», к которой могут быть привелдены слабые и неумеренные, некоего рода гипнотизирование всей чувственно-интеллектуальной системы в угоду изобильному питанию (гипертрофии) одной-единственной точки зрения и чувства, которая отныне начинает доминировать, - христианин называет ее своей верой. Всюду, где человек приходит к основополагающему убеждению, что им должны повелевать, он становится «верующим»; можно было бы, напротив, вообразить себе некую радость и силу самоопределения, некую свободу воли, при которой ум расстается со всякой верой, со всяким желанием достоверности, полагаясь на свою выучку и умение держаться на тонких канатах и возможностях и даже танцевать еще над пропастями. Такой ум был бы свободным умом par excellence.
Warrax Black Fire Pandemonium™ http://warrax.net; e-mail: warrax@warrax.net